— Пал Ефимыч, сыграете?

— Вы просите песен — их нет у меня…

— Ну, пожалуйста!

Чёрный Павел дребезжаще поёт:

Отцвели уж давно хризантемы в саду…

Опять налетел бриз, сорванный лист впорхнул в комнату. Накидываю пиджак, меня выносит за дверь, иду не зная куда через кухню; в комнате соседки, моей одноклассницы Кати — смех. Дверь прикрыта неплотно. Я постучался и заглянул. Катя смеётся:

— Слыхал — Чёрный Павел сейчас пел? Слыхал?

Я киваю.

— Агриппина его за шкирку! — она всхохатывает, притопывая расстёгнутыми босоножками.

— Катерина, спать! — голос её матери из второй комнаты.

— Уже легла! — Катя стягивает платье, падает на койку: меня не стесняется — с восьми лет растём в одном бараке. Меня сейчас почему-то поразило, какие у неё длинные ноги.

— Ну и ножки у тебя! — я присвистнул. — Как у орловского рысака!

Она заливается: ей понравилось.

— А ты видел хоть рысаков?

— У Валтасара фотка. Белый такой.

— Как у кого ноги, у кого? — мать Кати заглядывает встревоженная.

— У рысака-медалиста, он пятьдесят тыщ стоит.

— Ну, Арно, как скажет! У рысака — надо же… Накройся, бессовестная, — залюбовалась!

— Спокойной ночи.

7.

Гроза прямо над нашей школой: между вспышками в классе непроглядно темно — тишина, будто в уши ввинчивают буравы, и вдруг — краткий, рвущий тебя с места гром. Мне чудится: исполинский старик сидит на корточках, играет в ножички — сверкающие ножи с разящим грохотом вонзаются в землю всё ближе, ближе к школе; у старика гранитная голова, трепетные вспышки озаряют согнутые в коленях ноги — не то скалы, не то водопады.

— Ой, мамочка! — нервический возглас Кати.

Перед окном необъятно пыхнуло, взорвалось.

— Учительница! — внезапно объявила отважная Лидка Котёнок — она одна осмеливалась ходить по классу и выглядывать.