— Да ну…

— А ты погляди.

Мне раздражающе сладко оттого, что у неё капризное, высокомерное лицо — бьёт по мячу, будто даёт пощёчину. Я беспомощно раздваиваюсь: молитвенное к ней устремление не уступает странному веселью от уличающего её: «Девочка!.. двадцать пять лет!..» Я почему-то на неё злюсь, хочется рассмеяться ей в лицо…

Хлынуло — игроки кинулись к брошенным на траву курткам, бегут, накрываясь, к домам.

— Гога! Гога! Смотри-и! — возбуждённо, зло кричу, показываю на медленно идущую: у неё нет куртки, она одна не спешит.

Нетерпеливо-яростно, ненавидя ногу, которая бесстыже подводит меня, влезаю на Гогин велосипед:

— Гогочка, толкни! Толкни, пожалуйста!

Он толкает велосипед. Изо всех сил жму здоровой ногой на педаль, проезжаю мимо неё — руль пропадает куда-то: я погружаюсь в глухую полынь, будто в слепоту колкого фантастичного ликования.

Гога выуживает меня из травы, я в ней по пояс, подо мной смачно хлюпает, чавкает, майка липнет к телу.

— Ты чего? — Гога смеётся.

Мокрые волосы застилают мне глаза — откидываю волосы. А её уже нет.

* * *

Валтасар считает Марфу красивой. Он никогда при мне не говорил, но я-то знаю. Я не стал бы с ним спорить — до сегодняшнего дня…

Мы поужинали, я уже почистил зубы, но не иду спать — один торчу на кухне в напряжённой рассеянности. Выглянул из комнаты Валтасар:

— О чём думаем?

— Так…

— Тайны — четырнадцать лет… Иди спать, тайна.

Раздеваюсь в моей комнате, время от времени спохватываясь, что забывчиво замер.

— Ты почему не спишь? — спрашиваю Родьку.

— Настроение на душе смутное.

— Как, как? — хохочу я, храбрясь, будто передо мной совсем не Родька. — Где ты это подхватил? Что ты понимаешь в душе?

— Понимаю, — он отвечает загадочно.

Под окном тренькнула гитара; подхожу и вяло ложусь на подоконник: белеющая фигура у куста. Чёрный Павел в своей ризе.